Автор: Олег Туляков.

Ненаказанная вина не исчезает — она переходит в будущее
Карл Ясперс

 

История человечества знает множество трагедий, но не каждая трагедия равнозначна по своему философскому значению. Существуют события, которые не просто вписываются в хронику страданий, а радикально меняют сам способ, которым мы вынуждены мыслить о человеке, войне, государстве и морали. Такие события можно назвать предельными — в том смысле, который придаёт этому понятию философия. Они обозначают ту точку, после которой возвращение к прежним объяснениям становится невозможным. Ходжалинская трагедия 1992 года относится именно к таким событиям.

В ночь с 25 на 26 февраля 1992 года в городе Ходжалы были убиты сотни мирных азербайджанских жителей, среди которых были женщины, дети и пожилые люди. Этот факт задокументирован многочисленными свидетельствами очевидцев, материалами правозащитных организаций и журналистскими расследованиями. Однако философский смысл Ходжалы выходит далеко за пределы юридической квалификации или исторического описания. Речь идёт не просто о преступлении, а о моменте радикального зла — когда насилие перестаёт быть побочным следствием войны и становится её осознанной целью.

 

В классической традиции политической философии война, при всей её жестокости, мыслилась как форма организованного насилия, которое всё же подчиняется определённым правилам. От Гуго Гроция до теории «справедливой войны» прослеживается попытка сохранить минимальный моральный горизонт даже в условиях вооружённого конфликта. Убийство мирных жителей, а тем более детей, в этой традиции рассматривалось не как допустимый элемент войны, а как её отрицание.

Ходжалы демонстрирует момент, когда этот горизонт был разрушен. Насилие здесь не было направлено на достижение военного преимущества в узком смысле. Оно выполняло иную функцию — функцию террора, направленного на слом не армии, а самой идеи человеческого достоинства. Именно в этом заключается принципиальная разница между трагедией войны и тем, что в философии ХХ века получило название радикального зла.

Американский мыслитель Ханна Арендт, анализируя преступления тоталитарных режимов, подчёркивала, что радикальное зло возникает там, где человек превращается не просто во врага, а в лишнее существо, чья жизнь не имеет никакой ценности. Ходжалы как раз и предстаёт примером такого обесценивания. Жертвы были убиты не потому, что представляли военную угрозу, а потому, что их уничтожение должно было стать языком запугивания.

В этом смысле Ходжалы — не локальный эпизод, а часть более широкой логики, знакомой миру по другим трагедиям ХХ и ХХI веков. Когда уничтожение гражданского населения становится инструментом политики, война переходит в качественно иное измерение. Она перестаёт быть конфликтом сторон и становится нападением на саму возможность морального мира.

Философия ответственности учит: зло продолжается не только благодаря тем, кто его совершает, но и благодаря тем, кто отказывается назвать его по имени. Здесь уместно вспомнить идею коллективной вины и ответственности, разработанную немецким философом Карлом Ясперсом. Он подчёркивал, что существует форма вины, которая не сводится к юридической, — это вина молчания и равнодушия.

Международная реакция на Ходжалы на протяжении длительного времени была именно такой: осторожной, уклончивой, лишённой чёткой моральной оценки. В философском смысле это означает одно: мир не захотел признать, что перед ним — не «сложный конфликт», а нарушение границы человечности. Такая позиция опасна, поскольку она нормализует зло, переводя его в плоскость «контекста» и «взаимных претензий».

Память о Ходжалы не является актом прошлого. Это форма этического действия в настоящем. Память и забвение — не только психологические, но и политические категории. Забвение преступления не нейтрально: оно открывает пространство для его повторения.

Именно поэтому философское осмысление Ходжалы не может ограничиваться сочувствием. Оно требует чёткого различения: между войной и преступлением, между трагедией и злом, между конфликтом и террором. В этом различении и заключается минимальное условие сохранения человечности в мире, где насилие вновь и вновь пытается выдать себя за «историческую необходимость».

 

Сохранение памяти о Ходжалинской трагедии в Азербайджане не было оставлено на уровне частной скорби или спонтанной общественной инициативы. Именно позиция Гейдара Алиева придала этой памяти чёткое государственное измерение. В самый сложный период становления независимости он настаивал на том, что трагедия Ходжалы должна быть зафиксирована не только в национальном, но и в международном историческом сознании — как преступление против мирного населения, а не как «эпизод конфликта». Его подход основывался на глубоком понимании: народ, который не формирует собственную политику памяти, обречён на то, что его историю напишут другие.

Эту линию последовательно и системно развил Президент Азербайджанской Республики Ильхам Алиев. Под его руководством память о Ходжалыбыла интегрирована в более широкую концепцию государственной ответственности — через дипломатию, международные информационные кампании, образовательные программы и официальные коммеморативные практики. Речь идёт не об эксплуатации трагедии, а о превращении памяти в инструмент защиты исторической правды. В этой логике память становится не только актом почтения жертвам, но и формой предотвращения повторения зла: государство чётко сигнализирует миру, что преступления против гражданского населения не могут быть забыты.

 

Ходжалинская трагедия имеет универсальное значение, поскольку ставит вопросы не только перед сторонами конкретного конфликта, но и перед всем человечеством. Способны ли мы провести границу, за которой любое оправдание насилия становится недопустимым? Готовы ли мы признать, что существуют действия, которые нельзя объяснить политикой, историей или безопасностью?

В этом смысле Ходжалы стоит в одном ряду с теми событиями, после которых мир был вынужден пересматривать собственные моральные координаты. Проблема в том, что этот пересмотр часто запаздывает. Но философия существует именно для того, чтобы называть вещи своими именами до того, как молчание станет нормой.

Философский анализ Ходжалинской трагедии неизбежно выводит нас за пределы локального конфликта. Аргументы обвинения основаны на проверенных фактах: массовое убийство мирных жителей, участие вооружённых формирований, действовавших при поддержке и в координации с постсоветской военной инфраструктурой, а также роль кремлёвского центра, который в тот период оставался ключевым носителем имперской логики контроля на постсоветском пространстве. Именно эта логика — запугивание гражданского населения как метод политического воздействия — была определяющей. Речь идёт не о «спонтанном насилии», а о воспроизводстве хорошо знакомого имперского сценария, в котором жизнь мирных людей рассматривается как допустимый инструмент давления.

Особую и непосредственную ответственность за Ходжалинскую трагедию несут армянские сепаратистские вооружённые формирования, действовавшие на территории Нагорного Карабаха в феврале 1992 года. Именно они осуществили физическое уничтожение мирного азербайджанского населения — женщин, детей, пожилых людей — во время попытки выхода из окружённого города. Это подтверждается многочисленными свидетельствами очевидцев, материалами правозащитных организаций и даже публичными признаниями отдельных участников событий. Речь идёт не о «хаотичных боевых действиях», а о целенаправленном военном преступлении, которое по своей сути соответствует критериям преступлений против человечности. Принципиально важно, что в постконфликтный период Азербайджан настойчиво добивался привлечения виновных к ответственности: отдельные причастные лица были идентифицированы, арестованы и осуждены в соответствии с национальным законодательством. Значение этого наказания выходит далеко за пределы юридической плоскости — оно имеет глубокий морально-философский смысл. Наказание военных преступников разрушает иллюзию безнаказанности, которая питает повторение насилия, и утверждает фундаментальный принцип: даже в войне существует граница, пересечение которой влечёт неизбежную ответственность. Именно так память о Ходжалыперестаёт быть лишь трагическим воспоминанием и превращается в этический и правовой ориентир для будущего.

Для меня, как для украинца, эта логика не является абстракцией. То, что произошло в Ходжалы, болезненно отзывается в украинском опыте — в Буче, Мариуполе, Сумах, Харькове, Ирпене. Современное российское государство использует те же методы, что и имперский центр в начале 1990-х годов: террор против гражданского населения, уничтожение безоружных людей, попытку сломить волю через страх. Моя личная боль — это осознание того, что мир вновь сталкивается с уже известным злом, которое когда-то не было названо вовремя. Именно поэтому Ходжалы чрезвычайно актуален для современных украинцев: это не только трагедия, но и предупреждение, которое мы, к сожалению, понимаем слишком хорошо. Память о Ходжалысегодня — это форма солидарности между теми, кто стал жертвой одной и той же имперской логики насилия.

Ходжалы — это не только драматическая страница в истории азербайджанского народа. Это граница человечности, пересечение которой должно быть признано и осмыслено. Там, где насилие перестаёт быть побочным эффектом истории и становится её инструментом, человечество либо называет зло злом, либо готовит почву для его повторения.

Память о Ходжалы — это испытание не только для историков и политиков, но и для философии как таковой. Она заставляет нас ответить на вопросы, от которых невозможно уклониться: где проходит граница, за которой человек перестаёт быть человеком, и способны ли мы эту границу защитить.

 

Автор: Олег Туляков, украинский философ, доцент Сумского государственного университета